Неточные совпадения
Остапу и Андрию казалось чрезвычайно странным, что при них же приходила на Сечь
гибель народа, и хоть бы кто-нибудь спросил: откуда эти
люди, кто они и как их зовут. Они приходили сюда, как будто бы возвращаясь в свой собственный дом, из которого только за час пред тем вышли. Пришедший являлся только к кошевому, [Кошевой — руководитель коша (стана), выбиравшийся ежегодно.] который обыкновенно говорил...
В этом
человеке было много загадочного; казалось, какие-то громадные силы угрюмо покоились в нем, как бы зная, что раз поднявшись, что сорвавшись раз на волю, они должны разрушить и себя и все, до чего ни коснутся; и я жестоко ошибаюсь, если в жизни этого
человека не случилось уже подобного взрыва, если он, наученный опытом и едва спасшись от
гибели, неумолимо не держал теперь самого себя в ежовых рукавицах.
Ужас, испытанный Климом в те минуты, когда красные, цепкие руки, высовываясь из воды, подвигались к нему, Клим прочно забыл; сцена
гибели Бориса вспоминалась ему все более редко и лишь как неприятное сновидение. Но в словах скептического
человека было что-то назойливое, как будто они хотели утвердиться забавной, подмигивающей поговоркой...
Наконец поехали на шлюпке к нему — на нем ни одного
человека: судно было брошено на
гибель.
«Пошел все наверх!» — скомандует боцман, и четыреста
человек бросятся как угорелые, точно спасать кого-нибудь или сами спасаться от
гибели, затопают по палубе, полезут на ванты: не знающий дела или нервозный
человек вздрогнет, подумает, что случилась какая-нибудь беда.
Действительно, это был он. Среди рдеющего кругом хвороста темная, полудикая фигура его казалась просветлевшею.
Людям виделся не тот нечистоплотный, блуждающий мутными глазами Архипушко, каким его обыкновенно видали, не Архипушко, преданный предсмертным корчам и, подобно всякому другому смертному, бессильно борющийся против неизбежной
гибели, а словно какой-то энтузиаст, изнемогающий под бременем переполнившего его восторга.
Все большая утрата
человеком целостности порождает в
человеке потребность спастись от грозящей ему
гибели, от утери человеческого образа.
Вы подвергали почти верной, почти неизбежной
гибели благосостояние пятидесяти
человек.
Не есть ли это в нем раздвоение, угрожающее
человеку духовной
гибелью?
Мне часто приходило в голову, что если бы
люди церкви, когда христианское человечество верило в ужас адских мук, грозили отлучением, лишением причастия,
гибелью и вечными муками тем, которые одержимы волей к могуществу и господству, к богатству и эксплуатации ближних, то история сложилась бы совершенно иначе.
Западные
люди легче мирятся с
гибелью многих.
А спасение было так близко: один переход — и они были бы в фанзе отшельника-китайца, у которого мы провели прошлую ночь. Окаймляющие полянку деревья, эти безмолвные свидетели
гибели шестерых
людей, молчаливо стояли и теперь. Тайга показалась мне еще угрюмее.
Я чувствовал, что потерял близкого
человека. Как много мы с ним пережили. Сколько раз он выручал меня в то время, когда сам находился на краю
гибели!
И вот я стою возле, и мимо меня бежит
человек к верной
гибели…
«Все сие от диавола, — учительно говорит Манефа, — сими кобями приводит он к себе
людей, дабы души их в вечной
гибели мучились с ним».
Нечто, подобное этому непостижимому року, пронеслось и над Ямской слободой, приведя ее к быстрой и скандальной
гибели. Теперь вместо буйных Ямков осталась мирная, будничная окраина, в которой живут огородники, кошатники, татары, свиноводы и мясники с ближних боен. По ходатайству этих почтенных
людей, даже самое название Ямской слободы, как позорящее обывателей своим прошлым, переименовано в Голубевку, в честь купца Голубева, владельца колониального и гастрономического магазина, ктитора местной церкви.
Итак, мог же, стало быть, этот молодой
человек иметь в себе столько самой прямой и обольстительной силы, чтобы привлечь такое чистое до тех пор существо и, главное, такое совершенно разнородное с собою существо, совершенно из другого мира и из другой земли, и на такую явную
гибель?
— Так-с; они ни больше ни меньше, как выдали студента Богатырева, которого увезли в Петербург в крепость; передавали все, что слышали на сходках и в домах, и, наконец, Розанов украл, да-с, украл у меня вещи, которые, вероятно, сведут меня, Персиянцева и еще кого-нибудь в каторжную работу. Но тут дело не о нас. Мы
люди, давно обреченные на
гибель, а он убил этим все дело.
Нажитое страшными преступлениями,
гибелью ни в чем неповинных
людей, уж почти все истрачено, все расхищено.
Дезорганизованный пол, отданный во власть природных влечений, может оказаться разложением
человека,
гибелью личности.
Люди стремятся к
гибели, подчиняют себя фатуму.
Я знаю, что в коридоры никто собственною охотой не заходит; я знаю, что есть коридоры обязательные, которые самою судьбою устроиваются в виду известных вопросов; но положение
человека, поставленного в необходимость блуждать и колебаться между страхом
гибели и надеждой на чудесное падение стен, от этого отнюдь не делается более ясным.
Оба они, повторяем, понимали это, но любовь и молодость брали свое, а общность несчастья, общий висевший над ними роковой приговор, исполнение которого только замедлялось, чего они не могли не чувствовать, сблизили их скорее, чем это было бы при обыкновенном положении вещей, и они с какой-то алчностью брали от жизни все то, что она могла им еще дать, следуя мудрой русской пословице обреченных на неизбежную
гибель и вследствие этого бесшабашных
людей — „хоть день, да наш“.
— Сердце мое обливается кровью, видя опустошение государства от Немана до Москвы и
гибель стольких
людей, а потому я почти решился предложить мир.
Огромное впечатление произвел на меня рассказ о
гибели экипажа «Жаннеты» среди льдов и вод, над которыми через пятьдесят лет мчали по воздуху советские герои-летчики челюскинцев и спасли сто одного
человека с корабля, раздавленного льдами.
Ров, этот ужасный ров, эти страшные волчьи ямы полны трупами. Здесь главное место
гибели. Многие из
людей задохлись, еще стоя в толпе, и упали уже мертвыми под ноги бежавших сзади, другие погибли еще с признаками жизни под ногами сотен
людей, погибли раздавленными; были такие, которых душили в драке, около будочек, из-за узелков и кружек. Лежали передо мной женщины с вырванными косами, со скальпированной головой.
Перед отъездом Михалевич еще долго беседовал с Лаврецким, пророчил ему
гибель, если он не очнется, умолял его серьезно заняться бытом своих крестьян, ставил себя в пример, говоря, что он очистился в горниле бед, — и тут же несколько раз назвал себя счастливым
человеком, сравнил себя с птицей небесной, с лилией долины…
— О, это мление скуки —
гибель русских
людей!
Человек создан Творцом гениальным (не непременно гением) и гениальность должен раскрыть в себе творческой активностью, победить все лично-эгоистическое и лично-самолюбивое, всякий страх собственной
гибели, всякую оглядку на других.
Спасение или
гибель связывают с нравственным совершенством
человека, но не связывают с совершенством эстетическим или познавательным.
Панический страх
гибели унижает
человека и в конце концов становится безнравственным и нерелигиозным по своим мотивам.
Но крушение натуралистического антропоцентризма, наивно прикреплявшего значение
человека к природному миру, не есть еще
гибель высшего самосознания
человека как микрокосма, как центра и царя вселенной.
И неизвестно, что устоит в этом распластовании и распылении
человека и мира, есть ли устойчивая субстанция — я, есть ли
человек, которого не в силах снести порыв стихийного мирового вихря, который пребудет и после
гибели целых миров.
Эгоистический страх собственной
гибели, доводящий
человека до отказа от чести, должен уступить место страху собственной низости, уродства и неблагородства.
Это нравственное растление, это уничтожение
человека действует на нас тяжеле всякого, самого трагического происшествия: там видишь
гибель одновременную, конец страданий, часто избавление от необходимости служить жалким орудием каких-нибудь гнусностей; а здесь — постоянную, гнетущую боль, расслабление, полутруп, в течение многих лет согнивающий заживо…
Еще с первого экзамена все с трепетом рассказывали про латинского профессора, который был будто бы какой-то зверь, наслаждавшийся
гибелью молодых
людей, особенно своекоштных, и говоривший будто бы только на латинском или греческом языке.
— Я не понимаю, — сказала Биче, задумавшись, — каким образом получилось такое грозное и грязное противоречие. С любовью был построен этот корабль. Он возник из внимания и заботы. Он был чист. Едва ли можно будет забыть о его падении, о тех историях, какие произошли на нем, закончившись
гибелью троих
людей: Геза, Бутлера и Синкрайта, которого, конечно, арестуют.
Далее, как честный
человек, я должен был бы порвать всякие сношения с Ольгой. Наша дальнейшая связь не могла бы ей дать ничего, кроме
гибели. Выйдя замуж за Урбенина, она сделала ошибку, сойдясь же со мной, она ошиблась в другой раз. Живя с мужем-стариком и имея в то же время тайком от него любовника, не походила бы она на развратную куклу? Не говоря уже о том, как мерзка в принципе подобная жизнь, нужно было подумать и о последствиях.
И всякая тварь
гибели боится, а
человек и подавно.
— Ну, так что же? — раздраженно отвечает дядя-адмирал. — Ну, перевернулся, положим, и по вине
людей, так разве значит, что и другие суда должны переворачиваться?.. Один
человек упал, значит, и все должны падать…
Гибель «Лефорта» — почти беспримерный случай во флоте… Раз в сто лет встречается… да и то по непростительной оплошности…
И ей, как нарочно, припомнилась ужасная
гибель корабля «Лефорт», бывшая три года тому назад и взволновавшая всех моряков… В пять минут, на глазах у эскадры, перевернулся корабль, и тысяча
человек нашли могилу в Финском заливе, у Гогланда. И ни одна душа не спаслась…
Люди кормились мясом мертвецов, но это не спасло их от
гибели.
Дионис все время как будто говорит
человеку: «горе тебе и
гибель, если ты не признаешь меня богом!» Олимпийским богам такое требование совершенно чуждо.
Но условия изменились,
человек не так рабски стал зависеть от природы, ее умирание уже не грозило ему и собственною его
гибелью; он мог жить в тепле, свете и сытости, когда все вокруг дрожало во мраке от стужи и голода.
«Что велико в
человеке, это то, что он — мост, а не цель; что можно любить в
человеке, это то, что он — переход и
гибель…
Обыкновенно «идея» романа, закрепленная этим эпиграфом, понимается так, как высказывает ее, например, биограф Толстого П. И. Бирюков: «Общая идея романа выражает мысль о непреложности высшего нравственного закона, преступление против которого неминуемо ведет к
гибели, но судьей этого преступления и преступника не может быть
человек».
Как буйно-самозабвенный весенний восторг доступен только тому, кто прострадал долгую зиму в стуже и мраке, кто пережил душою
гибель бога-жизнедавца, — так и вообще дионисова радость осеняет
людей, лишь познавших страдальческое существо жизни.
Не уйти никуда от несчётных скорбей:
Ходит всюду болезнь,
люди в страхе немом,
О спасенье не думая, гибнут.
Благодатных плодов не приносит земля,
Жены в муках кричат и не могут родить…
Раздаются мрачные
Песни похоронные.
Ты приди, помилуй нас,
Защити от
гибели,
О, Тучегонителя
Золотая дочь!
В основе всех этих разнообразных мифов лежит, всего вероятнее, факт чисто натуралистического характера —
гибель растительности под влиянием зимних холодов.
Люди оплакивали смерть бога растительности, убитого чудовищами зимы. Приходило время — и бог воскресал в блеске весенней радости и преизбытка сил, и
люди восторженно приветствовали прекрасного бога-жизненосца.
«Иду, чтобы сгореть как можно ярче, и глубже осветить тьму жизни. И
гибель для меня — моя награда. Иных наград не нужно для меня. Я вижу: власть — постыдна и скучна, богатство — тяжело и глупо, а слава — предрассудок, возникший из неумения
людей ценить самих себя и рабской их привычки унижаться».